О Викторе Франкенштейне
Жизнь и смерть — понятия настолько тесно сплетённые меж собой, что отделить одно от другого попросту невозможно ни в глубоко философском плане, ни в естественнонаучном. Эта мысль занимала львиную долю размышлений, пока я направлялся в Ингольштадт. Все эти бурные юношеские фантазии о том, что совершу невиданное открытие и сумею одолеть смерть, теперь казались музей блажью и глупостью.
Теперь, когда не стало моей дорогой матушки, разве мог хоть кто-то из членов нашей семьи сказать, что мы живы в той же степени, что и прежде? Что счастливы? Все мы, включая отца, остались сиротами без её заботливой нежной руки. И наше бедственное положение спасала лишь Элизабет, даже в горе она смогла найти в себе силы, чтобы поддерживать каждого из нас, а также свет, согревающий сердца, не позволяющий замкнуться и озлобиться. И как же горько и тягостно мне было покидать их теперь! Однако откладывать поездку далее больше было попросту невозможно, потому и состоялось моё путешествие к знаниям.
Город встретил меня спокойно, не случилось ни остановок обыденной жизни, ни каких-либо мало-мальски ярких происшествий будто бы подстроенных специально в честь моего визита. В конце-то концов Ингольштадт не в первый и не в последний раз посещали такие вот вздорные самонадеянные юнцы.
Свободный вечер, отведенный на то, чтобы разместиться в одинокой квартире, а на утро меня ждала встреча с профессорами, ведь мои познания будто бы достаточны для принятия на курс.
И вот судьба или злой рок скорее свели меня с профессором Кремпе. Его непринятие других научных взглядов и тем более насмешливая критика знаний, пусть даже и устаревших, но когда-то столь важных и ценных, могла бы разбить меня и отвратить от науки, если бы я питал к ней всё тот же интерес, что и прежде. Однако рекомендации книг он дал и, надо признать, вполне достойные и удовлетворяющие всем академическим требованиям, чтобы дать верную базу для путешествия молодого учёного по дороге научных изысканий.
Совсем иное впечатление, не менее чем чудо, так я считал тогда, теперь же назову это шагом в бездонную бездну и личный ад, свершилось при встрече с профессором Вальдманом, чьи доброта, любовь к ученью и студентам, ум и обходительность, покорили не только моё сердце, я уверен! О, это достойнейший из пастырей для неокрепших ещё умов.
Рассказ о истории химии и великих в ней учёных звучал с таким трепетным уважением из его уст, что оставалось лишь проникнуться и отправиться за ним, как за верным поводырем для слепца, по тропе её изучения. Несколько несложных, но очень показательных опытов лишь стали мостиком, который подвёл меня к личной беседе с профессором Вальдманом. Он не насмешничал, не грубил и не ставил под сомнения изысканий прошлых столетий, ведь именно они заложили основу для тех достижений, что мы имеем теперь, но поделился своими рекомендациями и мудрым советом о том, что химик непременно обязан интересоваться и другими науками, дабы не закостенеть в своей области и не быть ограниченным. Всё же взаимосвязь наук оказывается порой настолько крепка, что отделить одну от другой становится решительно невозможно.
Он стал мне другом и путеводным маяком. Никто бы иной, как полагаю теперь, не сумел бы отыскать во мне прежде пылавшую, а теперь почти угасшую окончательно, жажду к естественным наукам, раздуть её во вновь бушующее пламя.
И вот я будто превратился в губку, создание жадно пропускающее сквозь себя мириады учёных трудов, что напитывали мой мозг новыми понятиями и знаниями, всё питало мою возобновлённую жажду открыть эликсир жизни, создать кого-то совершенного и помочь, быть может даже вернув к жизни любимых безвременно ушедших.
Успехи мои на избранной стезе всё возрастали, как и признание в кругу университета, а опыты становились всё более безрассудными и самонадеянными. Физиология и анатомия стали верными проводниками в разгадку тайны жизни и смерти и, когда секрет для меня открылся, действия мои стали совсем уж лихорадочными и безумными.
Жизнь и смерть — понятия настолько тесно сплетённые меж собой, что отделить одно от другого попросту невозможно ни в глубоко философском плане, ни в естественнонаучном. Эта мысль занимала львиную долю размышлений, пока я направлялся в Ингольштадт. Все эти бурные юношеские фантазии о том, что совершу невиданное открытие и сумею одолеть смерть, теперь казались музей блажью и глупостью.
Теперь, когда не стало моей дорогой матушки, разве мог хоть кто-то из членов нашей семьи сказать, что мы живы в той же степени, что и прежде? Что счастливы? Все мы, включая отца, остались сиротами без её заботливой нежной руки. И наше бедственное положение спасала лишь Элизабет, даже в горе она смогла найти в себе силы, чтобы поддерживать каждого из нас, а также свет, согревающий сердца, не позволяющий замкнуться и озлобиться. И как же горько и тягостно мне было покидать их теперь! Однако откладывать поездку далее больше было попросту невозможно, потому и состоялось моё путешествие к знаниям.
Город встретил меня спокойно, не случилось ни остановок обыденной жизни, ни каких-либо мало-мальски ярких происшествий будто бы подстроенных специально в честь моего визита. В конце-то концов Ингольштадт не в первый и не в последний раз посещали такие вот вздорные самонадеянные юнцы.
Свободный вечер, отведенный на то, чтобы разместиться в одинокой квартире, а на утро меня ждала встреча с профессорами, ведь мои познания будто бы достаточны для принятия на курс.
И вот судьба или злой рок скорее свели меня с профессором Кремпе. Его непринятие других научных взглядов и тем более насмешливая критика знаний, пусть даже и устаревших, но когда-то столь важных и ценных, могла бы разбить меня и отвратить от науки, если бы я питал к ней всё тот же интерес, что и прежде. Однако рекомендации книг он дал и, надо признать, вполне достойные и удовлетворяющие всем академическим требованиям, чтобы дать верную базу для путешествия молодого учёного по дороге научных изысканий.
Совсем иное впечатление, не менее чем чудо, так я считал тогда, теперь же назову это шагом в бездонную бездну и личный ад, свершилось при встрече с профессором Вальдманом, чьи доброта, любовь к ученью и студентам, ум и обходительность, покорили не только моё сердце, я уверен! О, это достойнейший из пастырей для неокрепших ещё умов.
Рассказ о истории химии и великих в ней учёных звучал с таким трепетным уважением из его уст, что оставалось лишь проникнуться и отправиться за ним, как за верным поводырем для слепца, по тропе её изучения. Несколько несложных, но очень показательных опытов лишь стали мостиком, который подвёл меня к личной беседе с профессором Вальдманом. Он не насмешничал, не грубил и не ставил под сомнения изысканий прошлых столетий, ведь именно они заложили основу для тех достижений, что мы имеем теперь, но поделился своими рекомендациями и мудрым советом о том, что химик непременно обязан интересоваться и другими науками, дабы не закостенеть в своей области и не быть ограниченным. Всё же взаимосвязь наук оказывается порой настолько крепка, что отделить одну от другой становится решительно невозможно.
Он стал мне другом и путеводным маяком. Никто бы иной, как полагаю теперь, не сумел бы отыскать во мне прежде пылавшую, а теперь почти угасшую окончательно, жажду к естественным наукам, раздуть её во вновь бушующее пламя.
И вот я будто превратился в губку, создание жадно пропускающее сквозь себя мириады учёных трудов, что напитывали мой мозг новыми понятиями и знаниями, всё питало мою возобновлённую жажду открыть эликсир жизни, создать кого-то совершенного и помочь, быть может даже вернув к жизни любимых безвременно ушедших.
Успехи мои на избранной стезе всё возрастали, как и признание в кругу университета, а опыты становились всё более безрассудными и самонадеянными. Физиология и анатомия стали верными проводниками в разгадку тайны жизни и смерти и, когда секрет для меня открылся, действия мои стали совсем уж лихорадочными и безумными.